Сообщить об ошибке
Исаак Шварц
композитор
 
Родился 13 мая 1923 г. в Ромнах Сумской области Украинcкой ССР. В 1951 г. окончил Ленинградскую государственную консерваторию им. Римского-Корсакова по классу композиции (педагог О. Евлахов).
Автор балетов "Страна чудес" (1967), "Накануне" (1961), симфоний в т.ч. "Симфонию фа минор" (1954), многочисленных романсов, песен.
Среди театральных работ:
"Горе от ума" (1963), "Молва" (1982), "На всякого мудреца довольно простоты" (1985) — БДТ им. Горького, "Закат" (1988) — Театр им. Маяковского.
Народный артист России (1996).
Умер 27 декабря 2009 г.
Тексты
 

Один из самых любимых и наиболее плодовитых (около ста пятидесяти фильмов) советских кинокомпозиторов. Если поделить время-пространство нашего кинематографа на музыкальные монополии, то музыка Исаака Шварца охватит значительную территорию в промежутке между шестьдесят восьмым и восемьдесят вторым годами — культурные семидесятые. Этот кинематограф консервативен и мелодичен (у нас "Битлов" всегда любили больше, чем "...

 
 

Точно и выразительно Кремнев описал мне Шварца в обычном своем цветистом, фольклорном стиле.

— Если говорить о задатках, так сказать, о том, как его мама с папой задумали и выполнили, то Изя — композитор гениаль­ный. Другое дело его жизнь, ну и все эти его заморочки...

Точно и выразительно Кремнев описал мне Шварца в обычном своем цветистом, фольклорном стиле.

— Если говорить о задатках, так сказать, о том, как его мама с папой задумали и выполнили, то Изя — композитор гениаль­ный. Другое дело его жизнь, ну и все эти его заморочки...

Точно и выразительно Кремнев описал мне Шварца в обычном своем цветистом, фольклорном стиле.

— Если говорить о задатках, так сказать, о том, как его мама с папой задумали и выполнили, то Изя — композитор гениаль­ный. Другое дело его жизнь, ну и все эти его заморочки...

Далее образовалось еще одно розово-матерное, вполне идил­лическое облако, в котором воздушно очертилось подробнейшее реалистическое описание жизни Шварца, ее заморочек и других многообразных составляющих. Как оказалось впоследствии, опи­сание это не просто соответствовало описываемому предмету, но было вполне адекватно ему даже и по характеру использован­ных в описаниях выражений.

Через какое-то время приехал из Ленинграда и сам Исаак Иосифович. Первое, что меня приятно обрадовало, ростом он ока­зался еще ниже, чем я. Такие люди вообще-то встречались мне в жизни нечасто; […]

Шварц же был не просто ниже, а заметно ниже, чуть ли не на полголовы, с чем прежде я не сталкивался. […] Вскоре я с еще большей очевидностью понял, что судьба столкнула меня с редким во всех отношениях человеком. В частности, меня сразу сразила ненормальная красота его си-них-пресиних глаз: других таких обворожительных, глубоких, умных синих бездн в жизни больше не встречал. И третье, ошара­шивающее — его одновременная похожесть на Эйнштейна до-гитлеровских времен и Чарпи Чаплина времен первоначального обретения мировой славы. Исаак Иосифович в ту пору еще только начинал седеть, чем и объяснялось внезапно наступившее порт­ретное сходство с гениальным открывателем теории относитель­ности; но и черты прошлой его, неведомой мне жизни моложавых чарличаплиновских времен в нем еще счастливо сохранялись. […]

…я так и не встретил, кажется, никого, кто звал бы его Исааком: поголовно все звали его Изя или Исаак Иосифович, но всем при знакомстве он мечта­тельно повторял, что хотел бы зваться Исааком.

С этого момента началась наша общая длинная-длинная и, в сущности, очень даже счастливая жизнь. В момент, когда мы познакомились, Исааку Иосифовичу было сорок четыре, он был много моложе меня нынешнего, но казался мне тогда бесконеч­но взрослым. Сейчас ему за семьдесят, а кажется он мне все мо­ложе и моложе. Более ясных, здравых, незамутненных нечисты­ми страстями или несовершенным умом суждений о жизни, о людях, о политике, о времени, в котором мы живем, я никогда ни от кого не слышал. […]

На­ша с Исааком Иосифовичем дружба основана исключительно на музыке. Мое доверие к нему определено прежде всего тем каче­ством музыки, которую он для меня пишет. Это идеальное сочле­нение тайных стихий фильма или спектакля с тонкими градация­ми и переливами душевных отношений героев. Это музыкальные узоры сложных, иногда парадоксальных контрапунктов к карти­не, высокая степень тонкости которых и их изящество ясно гово­рят, что этот человек понимает в этой картине все, а по существу значит, что он все понимает и во мне. А потому для него, как из этого следует, нет во мне ничего такого отталкивающего или неприятного, что не могло бы выразиться музыкой. А музыка эта, в свою очередь, вызывает во мне абсолютную, безграничную к ней доверительность, а отсюда и открытость, откровенность в че­ловеческих наших с ним отношениях. […]

…как же сформулировать суть работы композитора в кино. Не скажу, что изобрел сильно ориги­нальную формулу, но, наверное, все-таки довольно точную: «Му­зыка — душа фильма». Для меня это не вообще формула, а фор­мула, обращенная именно к Исааку Иосифовичу, к нашей общей с ним работе.

Шварц обычно появляется на картине в тот момент, когда съем­ки начинают двигаться к финалу. Обстановка нервная. […]

И вот в этой нижней, страшной точке режиссерского самочувствия по­является Исаак Иосифович, идет в зал, смотрит в одиночку мате­риал и всегда находит слова, вселяющие какую-то надежду.

— Изя, неужели правда? Неужели из этого что-то может выйти? На что Шварц реагирует невозмутимо:

— Ты переработался, сынок (он уже давно, лет двадцать назад, стал кликать меня «сынок»)! Получается чудная история. Мне бы сейчас как-нибудь оказаться на ее уровне.

А еще через несколько недель наступает счастливый момент: мы со Шварцем идем в зал записи музыки, где у пультов уже си­дит в ожидании симфонический оркестр. Меня удивляет степень студенческого волнения Шварца накануне мгновения, когда его музыке предстоит впервые прозвучать в оркестре. Изю начинает колотить. По окончании сыгранного куска музыканты одобри­тельно стучат смычками по инструментам. Изя, наверное, давно привык к этому, но радуется каждый раз как в первый.

- Слышишь, сынок! Это дорогого стоит! Лабуха, если он сам того не захочет, стучать смычком не заставишь...

Мы стоим у огромного стекла студии, смотрим на экран. Сме­няют друг друга немые, нарезанные под запись музыки, драные-передраные, клеенные-переклеенные, давно опостылевшие тебе в монтаже эпизоды; вот тут и вступает музыка, звучит, длится, движется, образуются те самые волшебные совпадения, которые каждый раз кажутся нам с Изей очередной счастливой случай­ностью, и в этот момент я начинаю понимать, про что на самом деле снимал свое кино, что имел в виду когда-то давно, еще в са­мом начале, когда в голове случайно тоже будто выплыла и заст­ряла первая завораживающая картинка, с которой некогда все и началось. […]

Шварцевская музыка во всех моих картинах удивительно от­ражала то многообразное поле различных случайных зеленых побегов, а то и просто сорняков, которые, казалось мне, и состав­ляли на тот момент самый цвет моей души. В музыке этой при­хотливым узором и как бы сами по себе сплетались в варварские, но миленькие веночки и упомянутые поэтом лопухи, и резеда, и разные подзаборные одуванчики: весь тот душевный сумбур и хлам, составляемый в странный букет труднорассказываемых чувств, переживавшихся в процессе съемок. […]После «Избранных» Шварц написал мне всю музыку к «Чужой белой и рябому», и всю его музыку из картины я в последний момент вынужден был вынуть. Еще тогда, когда он только присту­пал к этой работе, я честно сказал ему, что мне придется исполь­зовать и здесь некоторые вещи Шостаковича.

— Все-таки это не метод, — обиделся Шварц в ответ. — Да­вай либо я буду писать музыку, либо моей музыки здесь не нуж­но вообще. Мне очень тяжело вести неравный и бессмысленный музыкальный бой с великими. Зачем ты меня в него втягива­ешь?.. Ты должен сам принять какое-то определенное решение, какое — это уж твое дело, сынок...

Измучившись, я принял это вынужденное решение: оставил в картине только Шостаковича и Бартока. Мне и до сих пор очень жаль, но я не мог поступить иначе. Картина требовала того. По этому поводу Шварц написал мне очень серьезное, очень груст­ное, очень пронзительное письмо, и потом мы уже долго вместе не работали... […]

…я почти никог­да не смотрел свой материал вместе со Шварцем, знал, что уже одним своим присутствием в зале вольно или невольно мешаю ему, так сказать, дружбой давлю на психику. Все равно же я мол­ча смотреть не стану — или что-нибудь скажу, поясню, или, хра­ни Боже, случайно пропою что-нибудь даже. Пусть он общается с материалом сам.

Шварц посмотрел почти весь материал «От нечего делать» и вышел из зала не просто с восторженными, но с какими-то даже подернутыми влажной дымкой глазами, стал меня растроганно обнимать, тискать, что было полной неожиданностью. […]

Исаак всегда щедр на похвалы друзьям и вообще людям, с ко­торыми работает, с которыми по жизни связан. Тогда я этого еще не знал, но точно чувствовал, что моя история его чем-то и по-настоящему растрогала, заинтересовала. […]

Исаак Иосифович Шварц — человек особенной судьбы. С од­ной стороны, судьба эта была вроде бы довольно общая для все­го его поколения, для множества людей его времени; с другой, она, как и у всех, носила неповторимый отпечаток индивидуаль­ности, личности, черт характера, особенностей таланта, что и определило в конце концов такое своеобразие и отличимость его музыки. […]

Я уже говорил о великом шармерском обаянии Исаака, о его, скажем так, неординарной красоте, хотя вроде бы все элементар­ные, чисто арифметические параметры как-то не соответствуют ни одной примете красавца-мужчины в общепринятом, а значит, попросту пошлом варианте. Притягательность его синих глаз, я уже говорил, просто неотразима. Она прямо-таки заворажива­ет и лишает разумного отношения. Хочется просто ему поддаки­вать и отдыхать душой под ласковым взглядом этого одаренней­шего и очень умного человека.

Исаак Иосифович, вероятно, кое-что знает про эти свои свой­ства — во всяком случае, в свое время даром всесильного обая­ния и невероятного мужского шарма он пользовался, мягко гово­ря, крайне широко и непринужденно. […]

Судьба Исаака Иосифовича все прочней срасталась сначала с театром, а потом, с 1958 года, и с кино, где он смог реализовать свои природные человеческие и композиторские свойства — об­щительность, чувство компании, великий талант дружбы, нелю­бовь надуваться, выдавая себя за кого-то другого, значительного и величественного; и столь же изнутри идущую потребность ощущать необходимость своей музыки не для абстрактной «веч­ности», а для чего-то очень конкретного, нужного сегодня обык­новенным людям — как когда-то для танцверанды, сегодня уже для сцены ли, для экрана...

Несмотря на обворожительную легкость общения в быту, Исаак Иосифович — человек очень серьезный, вдумчивый. К работе он приступает почти одновременно с режиссером, долго читает сценарий, обсуждает глубинные категории его нравственного и фи­лософского смысла. На «Егоре Булычеве» он сначала долго мучил меня попреками: «Зачем ты согласился это снимать? Не можешь же ты любить Горького! Не поверю, что ты не видишь, какой в сущ­ности 6...Ю был великий пролетарский писатель!..» Потом, когда пошел материал, он внимательно его смотрел, вдруг стал одоб­рять: «Нет! Это правда получается...» Тащил меня слушать куски будущей музыки, которую набрасывал. Куски были красивыми, но от них веяло «общими местами», «широкими русскими мотивами», «темой Волги», «предреволюционной грозой». Все, с одной сторо­ны, было очень профессионально и основательно, фундаменталь­но и монументально, а с другой — чуть сомнительно...

Только потом я понял, что музыку по-настоящему он пишет в самый последний момент, в последние несколько суток перед за­писью. Все мои опасения «общих мест» улетучились, когда я услышал в оркестре «быструю часть», написанную им к кадрам хроники, разделяющим экранного «Егора Булычева» на три час­ти — грандиозную, выдающейся красоты, силы, напряженности ритма, почти свиридовской мощи и в то же время летящей моцартовской легкости музыку, с фантастической и фатальной те­мой трубы. Я ошалел. Я к тому времени уже, конечно, понимал, что он замечательный композитор, но что такой замечательный, все-таки не мог себе и вообразить. […]

Шварц – человек очень ответственно относящийся  к своему музыкальному труду. Не говорю уже о том, что на его счету более ста картин, что музыка его узнаваема с нескольких тактов. Но именно это не раз и подводило меня: подозрительно вслушива­ясь в музыку, которую он мне показывал, и помня историю с Пырьевым, я вдруг заявлял:

-  Я это где-то у тебя слышал!.. Сейчас вспомню, где я это слышал!

Ощущение возникало от того, что его рука всегда чувствуется: тебе кажется, что ты слышал музыку, а на деле — ты просто узнал руку. Он укоризненно глядел своими синими-синими глазами, качал головой, укоризненно бросал:

- О, сынок! Только такой под, как ты, не знает, что вся музыка состоит всего из семи нот и комбинации их строго ограничены.

К любым музыковедческим трудам, к статьям о своем творче­стве Исаак Иосифович относится с насмешливой унылостью. Они вызывают у него приступы или смеха, или печали. Но при этом у него есть свои твердые теоретические убеждения, ясное понима­ние того, что такое хорошая музыка, а что — не очень...

-  Сынок, — не раз слышал я от него, — я сделаю любую замо­роченную оркестровку, наплету любых самых многозначитель­ных диссонансных пируэтов... Но по-настоящему самое трудное для каждого композитора и самое большое для него счастье — все этого хотят, пусть не врут, что им это все равно... просто поч­ти никому это не удается, потому что это не придумывается, а сваливается с неба, озаряет... — сочинить свежую, сильную, за­поминающуюся мелодию! Все остальное — дело техники, и все, в сущности, пустое, а вот когда тебя осенит мелодия — это счастье! […]

Конечно, мелодия — это чудо из чудес. Неизвестно, откуда они берутся, как проникают в сознание, овладевают тобой, в чем причина той колоссальной формообразующей энергии, которую они несут в себе.

Исаак Иосифович – редкий мастер мелодии; человечной, ясной, нежной, живой. Потому он так органично чувствует себя в кино, потому кино в его жизни – главная, яркая, незабываемая страница.

Сергей СОЛОВЬЕВ

Исаак // Асса и другие произведения этого автора. Книга первая: Начало. То да сё… СПб.: Сеанс; Амфора. 2008

 
 

Работы
Композитор
1958Наш корреспондент
1961Балтийское небо
1961Братья Комаровы
1961Самые первые
1962Дикая собака Динго
1962Порожний рейс
1963Пока жив человек
1964Фро
1965Рабочий поселок
1966Кто придумал колесо?
1967Женя, Женечка и „Катюша“
1967Седьмой спутник
1967Четыре страницы одной молодой жизни
1968Братья Карамазовы
1968Живой труп
1969Белое солнце пустыни
1969Мститель (в к/а Семейное счастье)
1969Нервы (в к/а Семейное счастье)
1969От нечего делать (в к/а «Семейное счастье»)
1969Предложение (в к/а Семейное счастье)
1969Семейное счастье (к/а)
1969Только три ночи
1970Возвращение "Святого Луки"
1970Зеленые цепочки
1970Карусель
1971Егор Булычов и другие
1971Проверка на дорогах
1971Расскажи мне о себе
1972Дела давно минувших дней
1972Карпухин
1972Самый последний день
1972Станционный смотритель
1973Был настоящим трубачом
1973Где это видано, где это слыхано
1973Капитан
1973Пожар во флигеле, или Подвиг во льдах
1973Черный принц
1974Соломенная шляпка
1975Бегство мистера Мак-Кинли
1975Дерсу Узала
1975Звезда пленительного счастья
1975Последняя жертва
1975Сто дней после детства
1976Голубой портрет
1976Жизнь и смерть Фердинанда Люса
1976Мелодии белой ночи
1976Первый рейс
1976Строговы
1977Враги
1977Запасной аэродром
1977Золотая мина
1977Смешные люди
1978В день праздника
1978Двое в новом доме
1979Активная зона
1979Вторая весна
1980Из жизни отдыхающих
1980Каникулы Кроша
1980Не стреляйте в белых лебедей
1980Спасатель
1981Белый ворон
1981Товарищ Иннокентий
1982Кража
1982Нас венчали не в церкви
1982Наследница по прямой
1982Оставить след
1983Блондинка за углом
1983Двое под одним зонтом
1983Летаргия
1983Обрыв
1983Трое на шоссе
1984Невероятное пари, или Истинное происшествие, благополучно завершившееся сто лет назад
1984Неизвестный солдат
1984Ольга и Константин
1985Выйти замуж за капитана
1985Дети солнца
1985Законный брак
1985Площадь Восстания
1985Полевая гвардия Мозжухина
1985Софья Ковалевская
1986Зонтик для новобрачных
1986Лицом к лицу
1987Вот такая история...
1987Жил-был Шишлов
1987Мужские портреты
1988Вам что, наша власть не нравится?!
1988Вы чье, старичье?
1988Предлагаю руку и сердце
1988Эсперанса
1989Не сошлись характерами
1989Приговоренный
1989Сирано де Бержерак
1990Золотая шпага
1990Мордашка
1990Попугай, говорящий на идиш
1991Гениальная идея
1991Молодая Екатерина
1991Не будите спящую собаку
1992Белый король, красная королева
1992Будь проклята ты, Колыма...
1992Луна-парк
1992Отшельник
1992Официант с золотым подносом
1993Евреи города Петербурга
1993Паром "Анна Каренина"
1993Послушай, Феллини!..
1993Эта женщина в окне...
1994Белый праздник
1994В империи орлов
1994Веселенькая поездка
1994Мадемуазель О.
1996Мужчина для молодой женщины
1996Несут меня кони...
совм. с И. Назаруком
1999Послушай, не идет ли дождь...
1999С новым счастьем!..
2000Империя под ударом
2000Истинные происшествия
2001Дикарка
2003Побег
2004Год Лошади — созвездие Скорпиона
2004Шахматист
Персонаж
2003Ваше благородие Исаак Шварц


Фестивали и премии
2001Премия «Ника»
За лучшую музыку к фильму (2001  Дикарка)
2000Премия «Ника»
За лучшую музыку к фильму ((1999  Послушай, не идет ли дождь...))
1998Государственная премия России
(1969  Белое солнце пустыни)
1992Премия «Ника»
За лучшую музыку к фильму (1992  Белый король, красная королева)
1992Премия «Ника»
За лучшую музыку к фильму (1992  Луна-парк)
1977МКФ в Триесте
За лучшую музыку (1975  Бегство мистера Мак-Кинли)